Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Я. Ты. (стихи)
Расставание (стихи)
Последний день Дубликата (фэнтези и фантастика)
Май Life (стихи)
Бывает же! (Сумасшествие) (стихи)
Загадка острова Скелетов (фэнтези и фантастика)
Истер (стихи)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Интерпретация – это месть интеллекта искусству

(Сьюзан Зонтаг)

Rambler's Top100







Youngblood

Алмазный мост

Swallow The Sun>

Вы - 736-й читатель этого произведения

Мы с Леной идём к проспекту. Просто в сторону проспекта, мы всё равно не успеем даже подойти к нему, чтоб потом успеть вернуться: мы посетим каждый двор по пути, там есть скамейки, и какое-то подобие летних беседок. Как пишут в армейских рапортах: время проводили праздно, по своему усмотрению... Это точно про нас. Мы только что вышли из-под арки, над нами был «не-мост»... Мост - это тот, что над рекой, а если там сверху ползут снулые товарные поезда, то это называется переезд, а не мост. Вот под этим «не-мостом», она ждала меня сегодня: так бывает уже Бог знает какой субботний вечер. Выходила Лена всегда только вечером субботы, и когда я приходил к десяти, она уже встречала меня там. Никогда, кстати, я не приходил туда раньше, даже если выбегал из квартиры за четыре лишних часа до того, даже если я полвечера крутился неподалеку... Что-нибудь обязательно случалось, что-нибудь важное забывалось дома, потом возвращался, меня останавливал милицейский патруль, который в том районе раз в двадцать лет, появляется, или, что немногим лучше - местные ребята, изнывающие от безделья и безденежья...
На Ленке всё тот же голубой ситцевый сарафан… Он ей очень идет, подчеркивает её высокую грудь, и не прячет тонкую шею каким-нибудь дурацким воротником, а короткие рукава открывают красивые руки. Руки, к слову она всегда прячет за спину, ладошки в замок. А взгляд её больших темно-серых глаз пронзает мою душу. И это бывает со мной снова и снова, и неизвестно в какой раз... Но это так же ненароком, по-детски, как и всё прочее, что она говорит и делает. И мне уже давно кажется, что она - это всё, что у меня есть. А если и не так, то мне уже не нужно ничего другого, собирается ли судьба отсыпать еще чего-либо или нет. И, вот что интересно, я знаю, пока Лена ждёт меня, её никто не обидит, даже слова похабного ей не скажет, взгляда не бросит в её сторону... Знаю. Но всё равно я волнуюсь всякий раз, и в этот вечер. И спешу - мало ли? Но пришел я снова в десять.
- Ну, здра-а-авствуй! - Она протянула ко мне руки.
- Привет, Лен! - Я обнял её, прижимая к себе, но ласково, боясь прижать слишком сильно мой цветочек... - Здравствуй, моя хорошая... Скучала?
- Он спрашивает... - почти печально отвечает. - А ты как думаешь, а? Скучала. Очень скучала.
- И я. Ты даже не поверишь, как скучал (сам не верю, но я очень скучал). А это – тебе, - протягиваю ей крохотный букетик ромашек, про них кроме как «а это – тебе» ничего и не скажешь.
- Ой... Спасибо большое! - Ленка здорово произносит слово «большое»: с настоящим, шелестящим ША, никто так не умеет... И цветы она любит, но только не все. Ромашки, это я успел запомнить. И еще иван-чай, но здесь его, похоже, не бывает.
Мы, наверное, неплохая пара: долговязый, смуглый, лохматый парень в легкой рубашке и джинсах, и Лена... Ленуська... Светленькая, тонкая, в своём умопомрачительном сарафане голубом и босоножках. Их каблучки стучат, звонко, вызывающе, мне это нравится. И Ленке тоже. Мои кеды ведут себя скромнее, тише, это только если шнурки не попадают под подошву. Прохожих здесь, кстати, почти нет в это время, тут целый квартал - промышленные здания. Ну, это ничего, что нам почти никто не встречается... Кому они все нужны? Скучнее от этого не будет.
По дороге к проспекту говорим о совершенной ерунде. Вот Лена - о подружках, преподавателях, о своих интересных технических предметах... Что её понесло туда? Ей бы в театральное, с такими данными... И всё было б по-другому, наверное... Но рассказывает она все интересно, содержательно, даже всю эту техническую мишуру. Она вообще всё описывает очень ярко. Ерунду несу я, Лена слушает, переспрашивает, ей почти всё интересно. Тем временем мы сворачиваем в первый двор: днем он почти полностью в тени, здесь очень высокие, взрослые липы, впрочем, вечером это большой роли не играет, и просто красиво, и листья шелестят... На изуродованной скамейке, под жестяной крышей в форме непрописанной «А», расположилась местная алколигенция, в количестве четырех штук. На тёмном от грязи столике - печальная бутылка «паленки» (суррогата в ней уже на дне, и вряд ли это первая), закуска, выложенная на целлофановый пакетик... От их трапезы густо несет вяленой рыбой. Мы садимся на скамейку справа от них. Никто даже не поворачивается в нашу сторону. Ну, еще бы… - усмехаюсь себе, но в очередной раз недобрый холодок пробегает по плечам: кошки-то вот сразу разбежались в стороны, и на это еще мужики как-то вяло отреагировали, но без энтузиазма, и сразу вернулись к стаканам: «ну, чтобы все, ну, чтобы всё, ну, чтобы у всех»... Ленка смотрит на них, улыбается, кивая чему-то, мыслям своим, наверное. Потом, когда они взялись за какую-то солому, вроде «Примы», мы с Ленкой решаем их оставить. Мы идём дальше, по дворам, на улицу мы, конечно, еще вернемся, есть еще почти полтора часа... Этого мало, конечно, очень мало. Но Ленка должна вернуться к себе к двенадцати. Для неё есть очень многое из того, что нельзя, и ужасно мало из того, что можно... Она смотрит на малоэтажные дома, неизменно болезненно-желтые, на то, как светятся их матовые, давно не мытые окошки. Дома до боли друг на друга похожи, невольно вспоминаешь что-то из детства. Как всегда, если подойти к ним чуть ближе, из окошек и подъездов тянет какими-нибудь сырниками или оладьями... Всё лучше, чем вобла, Прима, и перегар на старые дрожжи... Убогие же, черт... За одним из окон раздаются завывающие, истерические ноты, - отголоски очередного скандала, бытовуха... Хм, да это ведь не за одним из окон, - и в соседнем доме шумят, и очень крепко, и вон в том... Наверное, всё ж лучше глушить палёнку, хоть на воздухе, с друзьями. Зря я их убогими назвал, пусть простят...
А в следующем дворе совсем пустынно. Из-под наших подошв вылетают камешки, а изредка, с веселым звоном, бутылочные осколки. Привычно разбегаются коты, недовольно подвывают. Темностволые липы шумят над нашими головами, качают невидимыми для нас ветвями. Блестят кузова и стекла разномастных машин, стоящих под окнами. А под конусом гриба, в уже обмелевшей песочнице сидит мальчик. Половина одиннадцатого. Ему лет пять-шесть. Вельветовые шорты на лямках, рубашонка в клетку, серые колготки, босоножки. Сидит, качает ногой, и угрюмо стучит камешком по деревянному бортику песочницы.
- Вон, смотри, Лен... - говорю я.
- Да вижу, - кивает она. – Да это Стёпка. Степашка... Ты подожди меня, хорошо?
Я пожимаю плечами. Дедушка старый, ему всё равно, хоть Степашка это, хоть Хрюша. Ведь она его знает. От этой безобидной мысли мне становится как-то не по себе. Лена подходит к малышу, окликает его, тот сразу поднимает голову, но, буркнув что-то, сразу отворачивается. Лена садится рядом, на край песочницы, кладет руку ему на плечо, и они о чём-то беседуют минут пять. Мальчик Стёпка уже не качает ногой, что-то говорит ей, видимо стесняется. Потом кивает, они вместе поднимаются с бортика, Лена, наклонившись, отряхивает ему шорты от песка, потом одергивает сарафан. Подходят ближе, мальчик, названный Степашкой, держит Лену за руку, но смотреть на меня не хочет, сопит сердито. Лена улыбается: Ну ладно, Стёп, ты иди, не успеешь...
Тот кивает, топает в сторону улицы, шаркая, в руке крепко зажат камешек.
- Танюшке привет передавай, хорошо? И маме с папой! - говорит Лена ему вслед.
Стёпка оборачивается, подойдя к отмостке домовой стены, потом смотрит на меня, и обиженно показывает мне язык. А через миг уже стремглав несется дальше, будто я брошусь его догонять... Только б не расшибся…
- Под ноги смотри! - ору я...
Ленка смеется. Я тоже улыбаюсь. Не скажу, что обожаю детей, но Степашка заслуживает снисхождения... Интересный типчик.
- А это кто был? - спрашиваю.
- Стёпка, Танькин братишка. Они с нами рядом. Ему играть не с кем. Так поздно во двор редко кто гулять выходит. – говорит Лена.
- Ну да, - соглашаюсь. - Забавный он...
- Это уж точно...
До проспекта остается еще один двор, я смотрю на часы: уже одиннадцать. Это поздно, нам пора идти обратно. Нельзя уходить раньше десяти вечера, возвращаться позже двенадцати. И днем приходить к ней нельзя. Да и вообще, - все это только в субботу. Я не спорю, с этим порядком никогда не спорил, я согласен и на это. Мы идём обратно, вдоль улицы горят фонари. Его отблески лежат на железных полосках трамвайных рельс, вдавленных в асфальт. Высоко над ними слегка покачиваются тяжелые чёрные провода. Красиво. Странно, конечно, но это действительно красиво. Наверное, и Маяковский в своё время любовался чем-то подобным. Мне так всё время кажется.
Я рассказываю Лене анекдоты: смешные и не очень, про каких-то евреев, блондинок, помидоры, загадываю загадки. Конфеты, алкоголь, прочая пошлость тут не помогут. Мне хочется успеть рассказать ей всяких разностей побольше, большим порадовать… Насколько вообще можно её порадовать, пока нам еще остался этот жалкий, недоношенный час. Она кивает, даже смеётся чему-то, но при этом всё равно оглядывается по сторонам с грустью. Не могу не заметить этого, но всё равно ни о чём не спрашиваю.
- Во Владивостоке парочка целовалась, - говорю я. – Прямо на железнодорожных рельсах, недалеко от вокзала. Сигналов не слышали из-за того, что рядом грохотал другой поезд... Ну, девушка всё же услышала, и оттолкнула парня в сторону, но всё же их раскидало в стороны, как кур, или как кошек. Её вообще насмерть, а он себе ножку сломал, очень серьезно. И мне что-то не жалко их... Страшно, конечно но не жалко. Действительно, ну, стоишь на рельсах, ну обнимаешься, ну с кем не бывает?..
- А мне жалко, жалко... Немного... Какие б ни были дураки, жалко... – Лена, и правда, погрустнела сразу, ей, доброй, всех жалко. Я взял её ладонь в свою... Воровато, осторожно... Она улыбнулась, глядя на наши руки, на моё лицо. Её же лицо в свете редких фонарей всегда светилось, словно само по себе, как и сейчас. Её губы, цвета каких-то лепестков (зачем их девчонки вообще красят), её нос, ровный такой нос, светлая озорная чёлочка над огромными глазами. Ленка на актрису похожа... Хочу сказать ей об этом, но не могу вспомнить фамилии той актрисы. Впрочем, Лена же её всё равно не знает... Всё лицо ей было не конфетно-обёрточным, напротив, - настоящим, но я боюсь прикоснуться к нему рукой, представив, что совсем недавно держался за чумной поручень в метро.
- А я показать хотел... Я чуть не забыл... - закатываю рукав, чтоб показать воспаленные сине-розовые шрамы, которые должны изображать сову.
- Вот дела... Наколку... - она прошептала. - Это зачем?
- Да просто… Да я же не бандит, Лен, нет!.. - смеюсь, - я всё понимаю, не принято, да, но я ж не уголовник...
- Ну да... Я, вроде бы, знаю... А зачем тогда?..
- Красиво... На меня похоже... она еще красивее будет! Я же только начал...
- На тебя сова похожа??? - озорно улыбается, у меня на душе становится легче. Она уже не боится, уже не грустит, уже как игра...
- Ну, нет, я на сову похож... - отшучиваюсь.
- Ты? На сову похож?! Это чем же? - прыснула Лена.
- Ну, хм, один музыкант... У него вот такая же сова во всю спину, он сказал, что сова – замечательная птица. Всё время слоняется без дела: немного поохотится, и потом опять слоняется без дела... Я подумал: это ж про меня совсем! И теперь вот делаю...
Она качает головой... Но всё же улыбается, подарив мне еще глоток радости, хотя уже через мгновение грусть вновь просыпается в её темно-серых глазах. Я могу спросить её о причине. Могу, но каким-то седьмым чувством понимаю, что не время об этом спрашивать, уж лучше не стоит. И этот ответ я не захочу услышать... Ведь я его уже знаю.
Мы уже подходим обратно к мосту, с которого началась наша сегодняшняя прогулка. Не к мосту, к переезду... Настоящий мост сразу за ним, раньше мы никогда не подходили к нему вдвоем, я провожал её только обратно, к переезду, где встречал. Под этим мостом, конечно, река не течёт. Так, ручей, с очень медленной, вялой, жуткого цвета водой, с кривыми деревьями и тростником по обе стороны. Сам ручей идет вдоль железнодорожной насыпи, по крайней мере, - в этом месте. Ручей под мостом очень-очень близко, можно легко увидеть своё отражение, хотя и света сейчас для этого явно не хватит.
- Алмазный мо-о-ост. - читает Лена надпись на запыленной табличке. Эта жуткая конструкция с трамвайными рельсами посредине, с пешеходными дорожками по бокам, застрявшая в заскорузлой советскости, действительно называлась «Алмазный мост». Днем, помнится мне, мост еще непригляднее.
- Да-а-а, - брезгливо оглядываю жалкий мост с мелким ручьем под ним. - А под таким уж мостом наверняка течет изумрудный ручей...
- Прекращай! Дурачок ты... - Ленка ласково улыбается моей очередной глупости, одной из вороха.
- Мой алмазный дурачо-ок... Изумру-у-удный мой. - глупо повторяю я.
Смеется... Серебряный серпантин, жемчужные снежинки ворохом летят с небес, когда она смеется... Но потом, кстати, она сразу грустнеет.
- Зачем ты днём приходил?..
Ну, вот и оно... Сбылось, бл... Вот об этом как раз она и хотела сказать, Господи, об этом... И грусть её от этого. И что мне сейчас ответить?!
- Что ты молчишь теперь?.. Ну, зачем ты приходил? Зачем же?..
- Я должен был сам увидеть... Я хотел уви...
- Увидел? Ты пришёл, ты увидел... - она как-то растерянно смотрит мне в глаза, но без укоризны. И даже не печально, тоска её была очень-очень глубоко. А я был готов сквозь землю провалиться, но что-то внутри упрямо твердило, что я всё сделал правильно, что должен был... Кому был должен?..
- Ты ведь знал, что нельзя? Знал, почему... Я же говорила тебе, я же все объясняла... - Лена не смотрит на меня, явно подбирает слова, даже сейчас стараясь не обидеть.
- Ну, знал, и что теперь? Что мне за это будет?
- Тебе... Не ясно. Наверное, ничего пока не будет... Да нет, наверное, вообще ничего... Может, сам решишь. Я больше не приду.
- Лен... Ты вообще не придешь? Ты... Никогда теперь...
- Никогда. Ты знаешь...
- Да брось? Из-за того, что...
- Из-за того, Жень. И я говорила тебе. - Она говорила, знаю, помню, не могу соврать, что забыл! Знал, что нельзя приходить к ней днем, знал... И уже поздно. Я вижу, что это уже абсолютно ничего не изменит.
- Женька... Женька, ну какой же ты глупый... Женька мой... Женька... - Ленка обняла меня за шею, прижавшись щекой, в голосе обида и обреченность, пополам с жалостью, к себе, ко мне... – Ну, зачем же ты, глупый...
В моей голове крутятся слова, грязные, жесткие, во много раз крепче, чем просто глупый, я обнимаю её, зная, что больше никогда, что бы ни случилось, чтобы я теперь ни делал, больше никогда не смогу обнять её вновь, даже просто прикоснуться к ней. Мои пальцы сжимаются в кулаки, их хочется вывернуть из суставов... Осознанно хочется испытать боль.
- Ты проводи меня, Жень... - она шепчет, голос её немного сел. – Ладно? Теперь можно.
Я киваю - тупо, по-бычьи киваю, промямлив что-то вроде «да». Теперь уже она ведет меня за руку. Не как ребенка, но как немощного или больного. Другой рукой она держит тихо вянущие ромашки. Мы переходим проезжую часть, пропустив две легковые машины и один длинный древний ЗИЛ... Идти нам уже недалеко.
Слева от нас забор: несколько гнутых блестящих металлических листов, днём за ним что-то строят или ремонтируют, так всегда. Воздух в этих местах горько пахнет какой-то дикой травой, наверное, лечебной. Вернее, если б не свинцовая пыль, смешанная с вечным автомобильным удушьем, она могла бы быть лечебной...
- Лен... - говорю ей, неожиданно чётко, кстати. Мы останавливаемся.
- Что? - она уже даже не смотрит на меня.
- А ты сейчас можешь мне оставить что-нибудь? Хоть что-нибудь?.. - я не уверен в ответе, но очень хочу верить, что да, может, даже Иуда заслуживает милости.
Лена думает с минуту, смотрит себе под ноги, она кусает губы... Неужели нет? И что теперь? Что теперь? Что же теперь?!! Но она поднимает взгляд, молча смотрит на меня. А я не отвожу взгляда, я уже ничего не изменю и не исправлю. Кроме того, через свой стыд, через злобу на себя я пока еще любуюсь ею…
- Хорошо, - она кивает, - Ладно... Закрой глаза.
Я послушно зажмуриваюсь, и через мгновение чувствую теплые руки на своих плечах. Я чувствую прикосновение её губ, тепло дыхания на левой щеке, и тут же меня словно обжигает крохотная злая молния. Я успеваю зашипеть от боли, кожа на щеке словно горит, постепенно немея. Лена всё еще держит руку на моем плече, слегка поглаживая его ласковыми пальцами.
- Это надолго... Может, навсегда, но почти незаметно, правда. Но ты будешь помнить теперь. Если захочешь, конечно...
И мы идём дальше, и еще держимся за руки, Ленка гладит пальцами мою ладонь. Похоже, она даже не видит смысла в том, чтобы обижаться, мы ведь с ней расстанемся очень скоро, пугающе скоро. В чем я уверен, так в том, что теперь волшебное колесо крутится только в одну сторону. Возврата нет.
Вот мы у ограды. Калитка и ворота находятся совершенно в другом месте, но как раз сейчас это не имеет значения.
Лена оборачивается ко мне, в её руках жалкий букетик. Её запястья дрожат, шелестят ромашки... Можно было бы еще сказать друг - другу многое, очень многое, даже за эти пару минут до двенадцати. Но мы молчим.
- Женя... Иди. До свиданья, Жень... - говорит она уже строго, намного громче, чем нужно. Темнеют её серые глаза, она ведь меня не простила. Уж я бы точно не простил, будучи на её месте.
Я хватаю её за руку - ничего не могу поделать с собой, я не хочу её отпускать, без надежды вернуть, даже увидеть…
- Пусти... Пусти! - говорит она уже грубо, немного чужим голосом, я машу головой, и неожиданно мою руку сводит до локтя жуткой судорогой, с криком боли я разжимаю ладонь. В глазах темнеет, но лишь на пару секунд...
Когда я открываю глаза, она уже по ту сторону ограды: это она, Лена, но её походка уже совсем не такая лёгкая, какой была всего несколько минут назад. Она проходит дальше, вглубь... И я не слышу звука её шагов, даже самого слабого. Метрах в пятнадцати от меня, она оборачивается, но недостаточно для того, чтобы я видел её лицо. Я чувствую, как бешено бьется сердце, я не могу видеть всего этого, лучше бы ушел, но нет и сил отвернуться. Образ Лены внезапно тускнеет, как выцветают краски на бумаге. Я слышу или стон, или всхлип, или даже вскрик... Ей вновь стало больно. И уже через миг она, - тоненькая, прекрасная девочка, становится дымом, каким-то свинцово-молочным, слепленным в подобие её фигуры. Ромашки падают на сырой дерн, потом и дым блекнет... Мгновение, и не остается ничего... Ветер пронес невесть откуда взявшуюся паутинку. С противным скрипом качнулись над землей низко нависшие ветки.
И я снова вижу её историю. Ту самую, ставшую главной... Про то, как она была самой красивой девчонкой в группе, во что я охотно верил, и как за ней ухаживал парень из параллели... С немецкой он, вроде бы фамилией, я уже забыл... Он влюбился, без памяти влюбился. В коридоре дежурил, томясь в ожидании, пока девушка, по имени Елена из аудитории выйдет. Цветы дарил. Всё норовил до дома проводить. В кино приглашал, в кафе, даже в ресторан! Она раз согласилась: подбили подружки-хохотушки сходить-таки в кино. Она с подружкой и пришла. Парнишка рассердился невероятно, даже лицо его стало серым, как подсохшая штукатурка, когда понял, что не сядут они с Леной рядышком... Но на сеанс они пошли.
Лена потом объяснила, что он ей не нравится. Мягко, как смогла, объяснила, старалась, она умеет, я знаю. А он не понял: стоял и смущенно улыбался. Всё так же дарил цветы. Уже и у дома дежурил, даже один раз отец её выходил. Без толку... Паренек не видел никаких препятствий перед своим светлым чувством, просто их не представлял.
А чуть позже он её на танцы пригласил, ближе ко Дню Победы. Отказала… И еще подруги передали про «...колбаской, по Малой Спасской», да еще какие-то глупости. А тот паренёк обиделся, и очень сильно, как я потом понял, люто обиделся. Следующей ночью он поджег её дом. Основательно, с четырех сторон, я даже ясно вижу, как он расплескивает солярку на деревянные стены, вижу жирные потеки, чувствую её противный запах. Шесть квартир, двадцать одна душа, с Танюшкой и забавным Степашкой вместе, и за несколько минут, все, как один - коммунальный крематорий.
А мне в ту ночь, Жень, так плохо спалось... Я всё ворочалась, мерещилось всё что-то.... Не зря. И я спросил её только об одном – не о том, видела ли она Бога и ангелов, или тех, кто раньше неё… Я спросил её, мол, каково это вообще, - умирать? И Ленка сказала: «Это было очень, очень больно, жутко больно, кошмарно... И страшно, Жень, это словами не передать, насколько страшно. Ведь знаешь уже, что это… уже всё».
А ты так же днем приходи... - метнулась в голове гадкая, услужливая мысль. Ага... Еще раз увидеть: «...ова Елена Георгиевна 6V1935-9IV1954»? И родителей? И их те же «9IV1-9-5-4»?.. Увидел. Я уже увидел. Я...
Мой короткий путь обратно к мосту остался серым, смазанным пятном, с запахом автомобильных выхлопов и дорожной пыли. Вверху над мостом, на переезде, неуклюже навис тёмно-коричневый червь грузового состава. Я стою, навалившись грудью на грязный, отвратительно закрашенный - по старым слоям краски, тёмно-зеленый поручень Алмазного моста, и смотрю на мерзкий ручей внизу. Его воды текут очень тихо, почти неслышно. Ручей здесь метров пять шириной, мелкий, проглядывается его дно, плотно замыленное грязно-зеленым илом, кажущегося плотным монолитом. В горле словно стоит ком, это почти удушье... Слегка саднит, уже немой болью, целованная на память щека. Ручью под Алмазным мостом, его странной воде я абсолютно безразличен, как и все прочее вокруг, наверное. Для него нет ни того, что было, ни того, что есть сейчас, ни того, что еще будет... А будет ли? Я плюю в его гадкую, безжизненную гущу, целясь в черное пятно своего едва различимого лица.
Вода быстро размывает точно попавшую слюну, и с ней моё мгновенно исказившееся отражение, и медленно, но уже безвозвратно уносит их в своё небытие... Вода моментально успокаивается, но моё отражение не желает принимать привычную форму, словно это во сне. Я зажмуриваюсь, закрывая тяжелые, словно чужие веки. Дышать становится больно и непривычно, я боюсь, что лёгким надо подсказывать, когда и как нужно делать спасительные вдохи и выдохи. Чувствую, будто что-то огромное и чужеродное шевелится под рёбрами, выскабливая теперь уже точно никому не нужную душу, ту, что еще не вся успела уйти в ледяные слёзы.
Я знаю, что скоро открою глаза. Обязательно открою, очень скоро, это намного важнее и проще, чем дышать. И это мне позволят… И надеюсь, что взглянув вниз с Алмазного моста, я пойму лишь то (а большего я уже не требую), что всё то, что было со мной - обратилось моими силами в абсолютное, торжествующее ничто. И сейчас мне кажется, что надо лишь сделать последний мучительный вдох, чтобы осыпаться на едва различимый асфальт, и зеленые поручни моста толстой пеленой едкой серой пыли.

версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

makseg


Случайное произведение

автор: fyyyf


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008